Here be Dragons: Мертон – Вступление и Митчам

By NikitaNemygin, Декабрь 9, 2016

Я держу в своей руке шкатулку драгоценностей, по форме напоминающую сердце.

Внутри – две драгоценности: брошь и бусы. Похоже, набор этот придуман безумным золотых дел мастером – сосавные части не подходят друг к другу.

Уимблдонский театр

Брошь, такая изысканная, такая блестящая, что если бы не размер, ее легко было бы спутать с драгоценностями, запертыми в Тауере. Если судить по количеству внимания, оказывомого ей благородными обожателями, её не-королевский статус кажется отрицанием очевидного. У броши богатая история, высокий статус и целая цепь могущественных владельцев. Купаясь в океане света, она отражает его драгоценными лучиками, подчиненными диктатуре центрального камня: зеленого и фиолетого сапфира с золотой инкрустацией – двумя скрещенными теннисными ракетками.

Уимблдонский парк

Бусы более простецкие. Они состоят из, может быть, дюжины бусинок: некоторые изящные, причудливые, другие испорченные, старые, или наобот, новые, аляповатые, броские – они заменяют те, что были потеряны небрежными хозяевами. Маленькие, совсем крошечные бусинки держатся несколькими ниточками, каждая из которых, болезненная, случайная, худая, как тень. Кажется, что бусинки сложены вместе только воспоминаниями, а не естественными силами. Она бузыскусна, все, конечно предпочитают крупную, броскую брошь. Уметь уловить ускользающую нежность бус – задача для истинных ценителей украшений.

Возле Митчам-коммон

Брошь – это Уимблдон. Бусы – это река Вандл. Вместе они представляют собой самый изящный и контрастный набор драгоценностей – “Мертон”, лондонский боро.

“Мертон” – это выдумка, фикция, попытка отвлечь внимание. У квартала с этим названием нет никакой организующей власти. Самая известная часть боро – это Уимблдон, Совет боро заседает в Мордене. Мертон – это случайное полуместо между ними. Возможно, весь боро назван так только потому что в противном случае жители обоих центров активности не завидовали бы друг другу. Или, быть может – это кивок в сторону самого известного жителя – Лорда Нельсона, который владел поместьем Мертон-Плейс-Естейт и провел здесь четыре года вместе со своей любовницей Эммой Гамильтон.

Здание совета в Мордене

Набор выглядит как подарок на золотую свадьбу. Союз произошел не по закону взаимного притяжения, но по рассчету, который следует за многоми организационными решениями расширения Лондона в 1965 году – объединять в единые боро богатые и бедные районы, чтобы соблюсти, насколько это возможно, социальный баланс внутри сообществ. Сегодня Мертон все еще заложник свой истории, он все еще глубоко разделен: индекс социальной депривации средний везде, кроме Уимблдона, где живут одни из самых богатых жителей нашей страны.

Митчам

I’m weary of toting, such a heavy load
Trudging down, that lonesome road
(Madeleine Peyroux, Lonesome road)

Исток реки Вандл затерян где-то на юго-востоке, в Саттоне и Кройдое. Оттуда река течет через Метрон, вниз, вниз в долину, пока не становится даром Вандстворта Темзе.
Гигансткий зверь промышленной революции на славу воспользовался этой речкой. Много заводов и водяных мельниц викторианской эпохи подняли здесь свои головы – и сложили их, когда на смену пришли более эффективные потомки.

Тропа вдоль реки Вандл

Зверь вырастил здесь свою производственную армию труб и лопастей. Замарашка Вандл была одной из самых трудолюбивых его работниц. Но армия пала в плохо поставленной схватке из бэшного фантастического фильма с новым монстром – осьминог городской застройки. Падая, она распалась на множество частей по всему Мерону. Но Вандл – хорошая хозяйка. Она подобрает уцелевшие части и организует их в своем лоне совсем как ниточка организует на себе бусинки – её не нужно видеть, чтобы чувствовать, как она собирает их своей мягкой, ненавязчивой силой. Она все еще здесь, а те чудища монстра – измельчали, ушли в отставку. Как монстров под кроватью, их едва видно. Они страшны только если верить им, но похоже никто не верит.

Я прихожу издалека, изучить все что на реке есть тонкого, нерезкого, перебрать все бусинки. Одна из них отвалилась о закатилась по полу, остановившись на полпути – Митчам.

Я сошел с поезда на Митчам Истфилдс. Индекс депривации не соврал – место тут действительно не благоухающе: грязноватые цементные сады, ржавые банки на тротуаре. Пройдясь вокруг, я нашел место под названием Лонсом, но, конечно, было бы маркетинговой катастрофой назвать так станцию железной дороги.

Поразмышляв о том, каково это жить на улице Лонсом-клоуз, я пошел в центр Митчама, который затерян в пятнадцати минутах ходьбы и от железной дороги, и от одноименной трамвайной остановки. Длинная дорога от станции уничтожает в нем нежную синергию между шоппингм и транспортными связями, которую таят в себе другие пригородные Эдемы.
На одной из ржавых оград висит вызженный солнцем металлический рекламный щит с предложением от процентщиков – с изображением вышедшей из употребления двадцатки.

Главная улица называется Мэджикал-Уэй, – но зелье давным-давно уже перестало действовать.
Сердце городка сжато полукругом оживленных дорог. Едва текущая жизнь раждает из себя цветастые, но выгоревшие магазины старьевщиков, фиш энд чипс и парикмахеров – специалистов по африканским прическам.

В неакцентированной площади стоит памятник попытке оживить это место: городские часы викторианских времен в обрамлении круга каменных скамей. Она удва спасает: отсюда можно наблюдать за скелетом газгольдера вдалеке или поймать возбуждение, которое дарит медленно ползущие машины вокруг и подумать, что может быть, Лонсом, так и не закончился возле станции, но протащил себя сюда, в это недоразумение застрявшее в вакууме городской канвы.

Митчами не хватает, ни шарма, ни транспортных связей, но он дает нечто более важное – более дешевую альтернативу помпезному Уиблдону при похожем уровне муниципальных услуг.

Тут должна была быть станция электрички и жизнь сложилась бы иначе. Но судьба распорядиласть именно так и Митчам стоит странным центром активности, одиноким хозяином посреди разнесенной в пух и прах гостинной, – вечеринка закончилась все гости разошлись.